Am                          Dm
Непутевым я родился, шустрый, словно колобок,
    E7                      Am
Как отец со мной не бился - из меня не вышел толк.
    Dm7        G7    C
Ведь берет свое природа, изменяй - не изменяй
     Dm7                    Am
И упрямая порода так и лезет из меня.
Dm7             G7                C
Никакого просто сладу дома не было со мной:
    Dm                      Am
Я ходил как по канату по веревке бельевой.
Dm7             G7                C
Мне ночами снился театр, сцена и прожектора
    Dm    Am                 E    E/F#  E/G
И я верил, что когда-то и моя придет пора.

        Am                    Dm
Припев: И звучит во мне такая музыка,
        E7                    Am    E7
        И веселый механизм жужжит
            Am                Dm
        И взлетают шляпки и картузы, как
                  E7                Am
        Взлетают в небо сумасшедшие стрижи.
        G7       C                        G
        Звонкий  смех над городом закружится,
            Dm    E7           Am
        А когда мне выкрикнут на бис,
                              Dm
        Как на сцену, выйду я на улицу -
            F           E           F
        Я не могу без этой сцены - я артист!
            Dm          E           Am
        Я не могу без этой сцены - я артист!

Незаметно пролетело детство, словно карусель.
Кто открыл большое дело, кто-то просто полысел.
Разлетелись, словно птицы, наши судьбы со двора,
Мне  пора остепениться, мне бы вырасти пора,
Но в плену у Мельпомены невозможно постареть,
Я рожден для этой сцены, чтоб на сцене умереть;
И не нужно мне иного, что хотелось - все сбылось!
Поднят занавес и снова выхожу я на помост!

Припев.

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

Раскрытый нараспашку дом, где жизнь видна, как на витрине,
Где выставляют напоказ хозяйки нижнее белье.
То, что под крышей – чердаком должно быть голубиным,
То, мне поверьте, не чердак; то – райское жилье.

И он снимает этот Рай за три целковых в месяц.
Ах, вы не знаете его; он – истинно святой.
Обыкновенный человек давным-давно б повесился,
А этот, видите ли, жив и пьет свой кипяток.

Он, без сомнения, – святой, один из той Вечери.
Он носит старенький хитон за сорок два рубля.
На переносице – пенсне а-ля месье Чичерин.
Его гнедая борода – не весть в кого а-ля.

Он регулярно, сделав взнос растрепанной хозяйке,
Собачью шапку набекрень, на воротник – кашне,
В карманах руки утопив, спускается по шаткой,
Прогнившей лестнице во двор. И глядь – его уж нет.

Его боится детвора. Старухи ненавидят.
Обидной кличкой Дуремар вослед ему шипят.
Грозятся в сумасшедший дом заслать за то, что жидик,
За то, что гад он и шпион от головы до пят.

Еще за то, что он глухой, за то, что не ответит
Такой же бранью им в ответ (и, не дай Бог, грубей),
За то, что, голову втянув, утонет на проспекте.
Да что там много говорить – за то, что нет слабей.

А там, на улице, мороз в лицо чахоткой лижет.
И носовой платок в крови, промакивая рот.
Он не понятно чем живет, чем – не понятно – дышит?
Одно понятно: жизнь его туберкулез грызет.

Он, только за полночь домой добравшись незаметно,
У низкой двери постоит, горбат и невысок.
Он снимет шапку и кашне, присев на табуретке,
И будет долго наблюдать свой носовой платок.

Лишь о духовном размышлять осталось, ведь жилище –
Четыре шага поперек, четыре шага вдоль.
Раскольниковский потолок у двери чуть повыше;
А лежа на тахте, его заденешь бородой.

И треугольное окно размерами пугает:
Увидишь море ржавых крыш да каланчу вдали.
На гвоздь подвешенная клеть со старым попугаем,
Умеющим твердить одно: Копейку подари!...

Он нелюдим. Он по ночам чадит дешевой свечкой.
Он изучает потолок со сломанной тахты.
И в голубых его глазах печаль не человечья:
Вот точно так же смотрят вдаль сиамские коты.

И в голубых его глазах печаль не человечья:
Вот так же смотрят на Сиам сиамские коты...

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

Что мне эти ваши елки, посиделки с Дед Морозом,
Да на лестничной площадке сигаретки.
Да жидовские подарки, да Снегурки, как матросы,
Натянувшие ментовские беретки.

Где хозяйка, злая сволочь? Улыбается, змеюка.
И хозяин, злой упырь, не доливает.
А их отпрыск так и метит мне хлопушкой прямо в ухо -
Во засранец! Ведь до смерти ж напугает.

Да и гости все подонки - брючки, галстучки, жилетки,
И друг дружке, мол, утю-тю, будьте здоровы.
А в башках одно и то же: Марь Иванну б на кушетку.
Ну не Марь Иванну, так эту... Эсфирь Петровну.

Им плевать на перестройку, им плевать на госприемку,
Им плевать, плевать, плевать с высокой кручи.
И все хором хвалят тещу за двойную перегонку,
Я б ее за эту перегонку вздрючил.

Вот возьму, уйду от гадов, Карла Маркеса достану,
Прочитаю я всего до послесловья.
И тогда уж мы посмотрим, дорогие Либерманы,
Рабиновичи и прочее отродье!

Мы ведь с каждым разберемся, кто из вас масон-предатель,
Кто вредитель, а кто патриот фальшивый.
Всех вредителей повесим, всех предателей посадим!..
Ох ты Господи, я вслух!
Как некрасиво...

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

                         Am
Когда-нибудь стук барабанов
                       Dm
Всех соберет нас воедино,
                          G7
Мы бросим заспанных мочалок
                         C
В краю кухонной кислоты.
                      F
И в пожелтевшие стаканы
         A7               Dm
Седой еврей нальет нам пива,
                         E7
И мы из трубок, как бывало,
                        Am
Поднимем коромыслом дым!

Какие пламенные строки!
Ну, что ж вы спите, капитаны?
Скорей хватайте аркебузы
И прекращайте ваши сны!
Но я всё что-то на Востоке,
А вы всё как-то на диване,
Как перезрелые арбузы
В кладовке заспанной жены.

Ну всё, шабаш! Пора по коням.
Спускайте на воду диваны,
Пусть плачут жёны на причале
Под завыванье дочерей.
Бог даст, ребята, не потонем;
А чёрт не выдаст, так дотянем,
И море нас не укачает,
И с курса не собьёт Борей!

И там, на севере Гондваны,
У Комолжанова пролива
Причалят к берегу диваны,
Причалят, словно корабли.
И в пожелтевшие стаканы       |
Седой тунгус нальёт нам пива. |
И мы из трубок, как бывало,   |
По-капитански засмолим!       | 2 раза

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

И снова осень. И, промокнув,
Дома похожи на больницы.
Старухи, прилипая к окнам,
Хватаются за поясницы.
Трещит на крыше дождь, как будто
Картошка на дешевом сале.
И электрическое утро
Качается в универсаме.

И снова осень: сотни в плач, ты-
сячи хлюпают носами.
Стоят деревья, словно мачты
С оборванными парусами.
И безработные матросы
Садятся вкруг стола на койках.
Носы покрылись купоросом
Не в дальних плаваньях – в попойках.
И жирные от рыбы пальцы,
Привыкшие, скорей, к моторам,
Хватают рюмку (лишь китайцы
Так убедительно проворны).
Вдыхая в вечном заключенье
Табачный дым грудною клеткой,
Им продолжать свое леченье
Не алкоголем, так таблеткой,
И тешить душу, что когда-то
(теперь уж скоро) собираться.
Но, уподобившись пернатым,
На слабых крыльях не подняться...

И снова осень. Лист газетный
Торчит из черноземной жижи.
Нет силы пережить все это.
Нет силы, чтобы просто выжить
В стране, где храмы, как поленья,
Сожгли всего за треть столетья,
Где уж второе поколенье
Общается на междометьях,
Где от богатства ломит спину
И вечно не хватает малость,
Где осень пахнет керосином
И коммуналкой пахнет старость...

И снова осень. Значит, гетто
Для второсортных и семитов,
Где гениальные поэты —
Потенциально инвалиды.
В их посиневших пальцах сжаты
Большие мётлы, но не перья.
И, забивая уши ватой,
Скребут асфальты подмастерья.
Соря смертями как листвою,
Век затянулся високосный.
Трещат дожди над головою.
И бесконечно длится осень...

А впрочем, полно. Что-то слишком
Ужасное нарисовалось.
Здесь можно жить.
Здесь можно выжить.
Или, точнее... встретить старость.

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

                Сам генерал пожал мне руку дверью...

Так бы жил себе и жил, шпарил Глюка,
В шашки б с Блюменом играл в воскресенье,
Но судьба ведь не инжир и не брюква -
Приготовила мне, брат, потрясенье.

Двадцать лет я, как индюк на насесте,
За музыку заплатив геморроем,
Был двенадцатою скрипкой в оркестре
Сводном имени защитников Трои.

Дирижер Абрам Исакович Хаит
В свои восемьдесят три года с гаком,
Два инфаркта, паралич, а махает -
А махает, что сигнальщик на баке.

В общем, все у нас, кто Кац, а кто Гурвиц,
Все от первой скрипки и до литавры,
Лишь один я, как индюк среди куриц,
Лишь один я Хабибулин, татарин.

Ну, с таким оркестром, ясно, гастроли,
То в Кашире, то в Калуге играли.
Правда были позапрошлой весною
Мы на юге... Красноярского края.

А приехали и вдруг вот те номер -
Дирижер наш то на идиш, то матом.
Я по-ихнему ни звука, но понял:
Приглашают наш оркестр в Улан-Батор.

И какие там монголо-татары -
Тут такая поднялась свистопляска!
Все от первой скрипки и до литавры,
Как чумные, разбежались по загсам.

Кто женился, кто развелся, кто шустро
Взял фамилию кузины из Тулы.
За неделю весь оркестр стал русским,
И остался я один - Хабибулин.

Ну, подходит время нашей гастроли,
Ну, конечно, референты из ГУКа.
В кабинет по одному, а не строем -
Улан-Батор, брат, серьезная штука.

Все прошли у референта беседу,
Все от первой скрипки и до альтистки,
И конечно, как всегда, я последний,
Ну что бояться - я ведь даже не крымский.

Но разговор на два часа, не короче,
А в конце мне говорят: Извините.
Оказалось, муж сестры деда тещи
В тридцать пятом залетел в вытрезвитель.

Говорят мне, это ж хуже крамолы,
Ведь порядочность - вот в чем наша ценность.
Что подумают, представь ты, монголы,
Если выплывет сей факт на поверхность?

Так бы жил себе и жил, ради Бога,
А теперь куды деваться, не знаю.
Мне теперь лишь в вытрезвитель дорога.
Кто последний? А татар принимают?..

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

Не тянет меня в Африку к пигмеям,
Просты мои желания и кротки:
Люблю я очень водку и евреев,
Которые приносят эту водку.
Которую мы вместе выпиваем,
А после, тихо гукая басами,
Я им пою, они мне подпевают,
Качая в такт печальными носами.

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

А мне жена сказала: Ты тут лишний, –
Сварила на дорогу петуха.
Я попрощался и поехал в Нижний,
Подальше от жены и от греха.

А за окном – зима и снег, как вата,
Где дворник Валерьян или Пахом
Слепил жену огромного формата;
Такая не прогонит с петухом.

Я почему-то вечно третий лишний
И в жизни, извиняюсь, и в стихах.
Мне скажут: Надо в Нижний! – еду в Нижний.
Мне главное, чтоб дали петуха.

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

Когда устанешь от улыбок
Полудрузей, полуподружек,
Которым ты давно не нужен,
Тогда возьми и сделай так:

Купи пучок копченых рыбок –
От этого не будет хуже.
А если пиво взять к тому же,
То будет лучше. Это – факт!

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

Умом Россию не понять.
Россию носом не понюхать.
Не услыхать Россию ухом
И даже пальцем не помять.

Россию не увидишь глазом
И не положишь под язык.
Она похожа на оргазм
В метро с похмелия в час пик.

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

Скажи-ка, дядя, ведь недаром
Москва, спаленная пожаром,
Была французу отдана?
Старик вздохнул, докушал пряник
И так сказал: Не зря, племянник!
Назад вернули на хрена?

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

Это ли я, проплывающий рыбкой
По тихой заводи бывшей хрущевки,
В шапке, натянутой словно улыбка
Провинциальной актрисы-дешевки,

В полупальто, популярным лишь в Коми,
Невероятный, постольку поскольку,
Слухи ползут: то ли я в желтом доме
За буйный разум, прикрученный к койке,

То ли, на стройке народной дерзая,
Шлюхе-кладовщице пел комплименты.
Вот и за то ее мужем Мазаем
Сечкой капустной зарублен  в клозете.

Это ли я, нагло и незаконно,
Перемахнул, словно витязь библейский,
Из карантина живых, чьи кордоны
Крепче пикетов границ всерасейских?

Это ли я?..

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

Он умер во сне, никому не мешая.
Он просто устал по утрам просыпаться,
Угрюмым соседям с утра улыбаться,
А после трястись на работу в трамвае,

Бояться, что где-то подхватишь ангину
И будешь в больнице казенной валяться,
Сухими губами просить анальгина
И злой медсестре, как дурак, улыбаться...

Нет, лучше уж дома. Там как-то спокойней.
Как тень, проскользив в коммунальной прихожей,
Покорный, забитый, как лошадь на бойне.
О, сколько я видел их? Господи Боже!..

А все начиналось совсем по-другому.
И жизнь, как счастливый билет лотерейный,
Сулила любовь и удачу до гроба
Под Беса ме мучо и Хемингуэя.

Он был полон планов и детских секретов,
Ведь мать, как всегда, до утра на работе.
Отца он не помнил, тот – вечно в походе.
Не всем выпадали такие билеты...

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

Здесь, когда обрывается день,
Фонари, дорогой, не спасают.
Здесь в теплушках дрожат до утра
Перепуганные мусора.
Ты сюда не ходи, дорогой.
Здесь таких на корню вырезают.
Здесь гуляют серьезные люди –
Не чета, бля, твоим фраерам.

Здесь, где криком кричат поезда,
Я зачем-то родился и вырос.
Под горбатым кривым фонарем
Рос я, как под счастливой звездой.
Но счастливая эта звезда
Раньше времени, знать, закатилась.
Что осталось? Наколка да срок
На два года по двести шестой.

Я стреляю окурки
По грязным пивным.
Меня каждая урка
Считает своим.
Меня каждая шлюха
Пригреть норовит
И налить бормотухи
Дешевой крови.

Я ведь сам этот бред
Сочинил про себя,
На обрывках газет
Авторучкой скрипя.
Где уж пить невозможно,
Но все-таки пью,
Эти строки, наверно, -
Последний приют...

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

Когда-нибудь, от жизни спятив,
Поняв, что дальше скучно жить,
Он примостится на кровати –
Скучать и в потолок курить.

Тогда останется одно:
Сняв захудалый домик где-то,
Дни напролет давить вино
Из перегнившего ранета;

И с забулдыгою-соседом
Глушить тот уксус вечерами,
Ведя невнятные беседы
И незаметно умирая...

Два алкоголика на даче
Сидели третюю неделю
И, не закусывая, пили,
О судьбах Родины судача.

Один из них – покорный ваш,
Второй – покойный ныне Гоголь
С вороной черной, словно уголь,
Стоящей при дверях, как страж.

Ведь, пожелав жене адью,
Уже спешит очкарик Чехов,
Не знаю, как и где прочухав,
Что без него на даче пьют.

Но зря спешит наш санитар,
Мороз и вьюгу кроя матом:
Его в окне едва заметив,
Ворона скажет: Братцы, кар!

И мы, под стол бутылки спрятав,
Достанем толстый самовар,
Переведя свой разговор
На тему редьки и шпината.

И вот, войдет великий классик.
Мы скажем: Ба, какие гости!
Хотите, выпьем чаю вместе,
Или подать велите квасик?

И он сквозь мутное пенсне
Увидит, как он прокололся,
Что он сюда напрасно рвался
Через пургу и мокрый снег;

И скажет: Да пошли вы в жопу
С прокисшим квасом и заваркой!
И в ночь отбудет к санитарке,
Как Бонапарт в свою Европу...

А алкоголики опять
Достанут мутные бутылки
И под чесание в затылке
Начнут о Родине пенять.

И, убиваясь по Отчизне,
В далеком доме у реки
Они сидят, как дураки,
Вот так всю жизнь... И после жизни.

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

Мне стих хотелось написать, -
Хороший стих, - не по заказу,
Чтоб мог его я рассказать,
И все заплакали бы сразу.

И встал бы некий старичок
И так сказал, держась за сердце:
Ведь он, товарищи, прочел
Всей нашей жизни квинтэссенций!

Я – той эпохи сторожил,
Я девяносто лет живу.
Я столько в жизни пережил,
Но это не переживу!

И бледный, словно полотенце,
Под чей-нибудь истошный вой
Упал бы он, держась за сердце,
К моим ногам, как рядовой!

Я не пишу таких стихов,
Мне очень жалко стариков...

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

Возможно, я не очень гармоничен,
Зато талантлив и фотогеничен.
Я сочинить могу такую песню,
От зависти Берковский даже треснет.
А я оставлю эту песню людям,
От этого меня ведь не убудет.

Напротив, я прибуду, скажем, к Пете,
Или какому-нибудь, скажем, Саше.
И он попросит: Не могли бы спеть Вы
Чевоньть выдающее Ваше?

И я, достав свой лучший каподастр,
На гриф его заботливо пристрою,
И не суетливо, а как мастер,
Такое Саше с Петею устрою!

Они меня до смерти не забудут;
Расскажут внукам обо мне и детям –
Такое замечательное чудо
Могу я этим Саше с Петей спеть я...

Возможно, я не очень гармоничный,
Зато я молодой и аккуратный.
Талантливый я и фотогеничный,
Что мне во мне особенно приятно.

Конечно, мне не быть уже министром
И Мусоргским, увы, не стать Модестом,
Зато в Москве – отдельная прописка,
Где даже для собак найдётся место.

И не успел покуда постареть я,
Не отрастил на лбу своём морщины,
Зато свои, как уверяют, дети,
Жена – немолодая, но с машиной.

И стих негармоничный завершая,
Открою Вам один секрет интимный:
Я жизнь свою люблю и уважаю!
Хотелось бы надеяться – взаимно...

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

В мягкий омут московских дворов
Нас затянет своей паутиной
Мир пропойц и мелких воров,
Старых платьев и стёртых ботинок.

Это – Рим, чья корона давно
Затерялась в бездонных подвалах;
Рим, чей Цезарь глотает вино
В жалком обществе грустных вассалов.

Но поверь, здесь года ни причем.
Здесь всё те же улыбки и флаги.
И всё так же хромает грачом
Тот же дворник с глазами дворняги.

Здесь раскрытое настежь окно
Манит пьяным весельем и бранью,
Где играет плохое фоно,
Как паук, забираясь по гамме.

Так же неторопливо река
Огибает гранитные спины.
И в глухих пароходных гудках –
Та же скука и грусть без причины.

То ли крепко сидим на мели,
То ли плаванья больше не снятся,
Но в дворы, словно в порт корабли
Возвращаемся, чтобы остаться.

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

Давай мы жен с детьми отправим в Сочи.
И, чокаясь в хрустальный колокольчик,
Мы будем молча пить и улыбаться,
Как два глухонемые иностранца.

Мы продадим еврею-букинисту
Какого-нибудь Маркса или Смита
И купим трёхлитровую канистру
Чистейшего этилового спирта.

Мы будем пить за вечер и за утро,
За холостых женатых разведённых.
За всех, из нетто перешедших в брутто,
Мы молча будем пить не разведенный,

Чтобы уснуть за рюмкой на рассвете
Под шум гудков рабочего квартала.
И сны, какие сняться только детям,
Накроют нас табачным одеялом.

Мы будем спать, упав на бутерброды,
С дурацкими улыбками на лицах.
И, дай нам Бог, проспать плохие годы
И, в лучшие проснувшись, похмелиться.

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

Не надо писать кипятком
При каждой нашей встрече,
Вилять обрубленным хвостом,
От радости визжа.
Я понимаю, я – талант.
Я – гений. Я – предтеча!
Но я ведь тоже человек –
Наивная душа.

Вполне возможно и ко мне
Когда-нибудь под вечер
В окошко постучится смерть –
Моя вторая жизнь
И скажет: Здравствуй, мой талант,
Мой гений, мой предтеча!
На сборы – ровно пять минут,
Тебя там заждались.

Я знаю, вам будет меня не хватать,
Когда в мир отбуду я лучший,
Что будете вы вечера коротать
В компаниях пьяных и скучных.

Меня похоронят над тихой рекой,
Не как пахана, но солидно.
Но всё это, мой друг, ещё далеко.
Ты спросишь с надеждой:
А как далеко?
(Я знаю, вам будет обидно).
Отвечу: Отсюда не видно.

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

Я останусь в памяти народа
Ненадолго, чтоб не надоесть.
Ну, на три. Ну, на четыре года.
В самом крайнем случае – на шесть.

Я бы в гости пришел к Вам с салом.
Я бы даже купил Камю,
Но меня приглашают мало,
Потому что я много пью.

И хотя меня любят дети
(хоть я сам-то их не люблю),
Но боятся меня соседи,
Потому что я в ванных сплю.

А бывает, я сплю в клозете.
И такое ведь может быть,
То не только соседи, дети
Меня перестают любить.

И когда я умру до смерти,
Не несите Вы мне венков.
Вы прибейте доску в клозете:
Здесь спал некогда Кочетков.

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

             Скоро я стану известный
             Больше, чем Эрнст Неизвестный...

Когда я стану знаменит,
Куплю жалезную машину,
Шофера Гиви заведу
Солидного, как паровоз;
Он, если надо заменить,
То на ходу заменит шину,
А, если надо, на ходу
Даст прикурить, как виртуоз.

Люблю проехаться верхом
В машине типа лимузина,
Ведь он не просто лимузин,
А лимузин-кабриолет.
И просыпается тайком
Во мне дух пылкого грузина.
И этот пламенный грузин
Знать не желает слово нет.

Пусть говорят, что лимузин
Не может быть кабриолетом.
Это у вас не может быть,
А у грузинов их полно.
А если кто-то возразить
Захочет с Гиви нам на это,
Конечно, может возразить,
Нам с Гиви это всё равно.

Когда-нибудь я, может быть,
Куплю жене стальную брошку
Работы сына Фаберже,
А может, Фаберже-отца.
Я даже, может, брошу пить.
Хотя, скорей всего, не брошу.
А если брошу пить, мон шер,
То, как грузин, не до конца.

И костромские чуваки,
И камербюргеры в Потсдаме
Передо мною лебезят,
Завидя мой кабриолет.
И даже в лужах червяки
Виляют лысыми хвостами.
Спасибо вам, мои друзья.
Я очень тронут и задет.

И тот, кто раньше изменял,
Придёт ко мне сказать Простите.
Конечно, я его прощу,
Но Гиви точно не простит.
Так что давайте же меня
Вы неизвестного любите,
Чтоб не случилось бы чего,
Когда я стану знаменит!

А когда я стану знаменит?

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

Помолись в дорогу.
Дверь забей накрест.
И давай, брат, трогай
Ты из этих мест.
На прощанье худо
Память ворошить.
Уезжай отсюда,
Здесь тебе не жить!

Вот худые сани –
Падай и вперёд!
Пусть тебя Сусанин
К лешему везёт!
На исходе суток
Ночь наворожит:
Уезжай отсюда, парень,
здесь тебе не жить!

Золотая бляха.
Сапоги горят.
Красная рубаха
Да калашный ряд.
На столах посуда.
Неторопь да сыть.
Уезжай отсюда,
Здесь тебе нежить!

Горько или сладко –
Губы до ушей.
Не пойдешь вприсядку –
Выгонят взашей.
Государь иль сударь,
Барин аль мужик,
Уезжай отсюда, парень,
Здесь тебе нежить!

Ни кусать, ни мерить
Сладкие куски;
А грустить с похмелья
Да гулять с тоски,
Слушать пересуды,
Память ворошить.
Уезжай отсюда,
Здесь тебе нежить!

Уноси, брат, ноги,
Не подав руки.
Ждут тебя дороги,
Тропы-тупики.
На прощанье худо
Память ворошить.
Уезжай отсюда, парень,
Здесь тебе не жить!

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

Когда накроюсь медным тазом,
Предсмертный испытав оргазм,
Тогда уж точно от отдохну на всю катушку,
Без ваших стонов и капризов
В своей загробной новой жизни
Я заживу, как беззаботная кукушка.

А вы, у гроба порыдавши
Над моим телом, вечно павшим,
Меня зароете у елки на опушке,
И вам, навек осиротевшим,
И невдомёк, что я, взлетевший,
Гляжу на вас, сидя у елки на макушке.

Не берегли меня при жизни
В моей же собственной отчизне,
Не уважали и платили мало денег,
Да и супруга – просто ужас! –
Меня плохим считала мужем
И говорила, что алкаш я и бездельник.

Пускай алкаш – не возражаю,
Но ведь супругу обожал я,
Хоть и скрывать я это был великий мастер,
Пусть был я беден и без средств,
Но ведь оставил я в наследство
Свою гитару и прекрасный копадастер!

Что ещё надобно для счастья,
Когда есть классный копадастер?
Да ничего, по сути дела, и не надо!
Всего и надо то, что надо
Его поставить куда надо
И написать классическую серенаду.

И чтобы эта серенада
Тебе досталась, как награда,
Как память о твоих загубленных мной годах,
И чтобы, как при коммунизме,
И в этой, и в загробной жизни
Мы были вместе вечно в памяти народа.

Хотя не исключаю случай,
Что ты найдешь кого-то лучше,
Хотя куда уж лучше – даже и не знаю!
Тебе скандалов не хватало,
А может, выпивал я мало,
Ну ничего, ещё есть время – наверстаю!

Ты не смотри, что я ленивый –
Я очень вредный и ревнивый,
Если узнаю, что с тобою кто-то рядом.
Так что, любимая, не нужно,
Не искушай меня без нужды,
И по нужде не искушай меня, не надо.

Хотя твоя измена после
Того, как сгинут мои кости –
На самом деле, не такая уж измена,
Так что на первый раз прощаю
И ревновать не обещаю,
Но обещаю подыскать себе замену.

А после можно медным тазом
Накрыться, испытав оргазм,
И с чистым сердцем отдохнуть на всю катушку,
Но нет ни отдыха, ни таза,
И, как назло, весь день, зараза,
В лесу кукует мне противная кукушка.

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.